Loading
Версия для печати Версия для печати

Митрополит Николай (Ярушевич)


   Автор:        С.А. Сурков   
   Издатель:        Общество любителей церковной истории   
   Год издания:        2012   
   Серия:        Материалы по истории Церкви   
   Тип обложки:        переплет (твердая)   
   Размер страницы в мм:        145 х 212   
   Типографский формат:        60х90/16   
   Количество страниц:        648   
   Тип бумаги:        офсетная   
210,00 грн. 126,00 грн.
Вы экономите: 84,00 грн. (40%)
Артикул:  0069
На складе: да
Кол-во:  

К счастью, Общество любителей церковной истории продолжает свое многотрудное дело, издавая материалы и монографии, посвященные истории не только Русской Церкви, но и церковной истории вообще. Последнее, 49-е по счету, издание Общества – это монография санкт-петербургского автора Сергея Суркова, посвященная яркой, но весьма неоднозначной фигуре митрополита РПЦ МП Николая (Ярушевича) – одного из трех "митрополитов-учредителей" современной Московской патриархии.

После глубокой и всесторонней монографии М.А. Поповского, посвященной жизни и трудам архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого), прославленного РПЦ МП в лике святых, книга Суркова, быть может, второе всеобъемлющее исследование жизни и трудов иерарха сталинской эпохи. Школярские упражнения Михаила Вострышева, посвященные титанической фигуре святого Патриарха Московского и всея России Тихона (Беллавина), вряд ли достойны упоминания в этом ряду. Особенно после того, как увидело свет объемное "Следственное дело" Патриарха Тихона. Так же, как и увесистые тома, издаваемые Свято-Тихоновским университетом и посвященные митрополиту Кириллу (Смирнову), архиепископу Афанасию (Сахарову) или епископу Серафиму (Звездинскому), грешат одним общим недостатком – это лишь сборники документов, не всегда верно понятые и откомментированные. По сути - это подготовительная работа к осмыслению подвига российских Новомучеников. Последнее двухтомное издание свято-тихоновцев, посвященное жизни и подвигу священномученика Сергия (Мечева), бросает тень на его окружение. Составитель путается в фактах, искажая жизнь и подвиг его духовных детей. Зачем понадобилось пачкать имя священноисповедника Бориса Васильева, перевирая события последних лет его жизни? Еще живы его дети, к которым составитель мог обратиться, чтобы избежать обидных ляпов.

С.А. Сурков счастливо избежал этих огрехов. Хотя сделать это было нелегко. Занимаясь изучением биографии митрополита Николая, столь противоречивой, но яркой, легко можно было подпасть под его обаяние и сочинить восторженный и пустозвонный панегирик – жанр, который обожают в Московской патриархии.

Для примера приведем свидетельства о митрополите Николае двух человек, которые лично знали его. Первое свидетельство принадлежит ныне покойному церковному историку А.Э. Краснову-Левитину: "Что касается епископа, то первое впечатление от него у всех было совершенно обворожительное. Светлые, русые волосы, падающие с двух сторон, как на иконе Нерукотворного Спаса, такая же светлая борода. У него была своеобразная манера служить — мягкая, лирическая, голос музыкальный, напевный, грудной. Епископ Николай славился как проповедник: до 14 лет я был без ума от его проповедей... В 15-16 лет они меня уже не трогали. После 17-ти лет - не производили никакого впечатления". Другой человек, глубокий богослов и тонкий психолог, заметил: "Его проповеди мне всегда напоминали фотографию морского пейзажа: луна, небо, море - все очень лирично, красиво и донельзя приторно...". Действительно, проповеди епископа построены были так, чтобы никого не задеть, никому не сказать ничего неприятного. Они могли быть сказаны одинаково и в 1925 году, и в 1825, и в 1725... Митрополит Николай по натуре не был мистиком: углубленные религиозные переживания ему не были свойственны и понятны. Иначе вряд ли бы он выжил в сталинской мясорубке 30-х.

Однако он был пастырем. Насколько митрополит Алексий (Симанский) был холоден, далек от народа, барственно недоступен, настолько сын священника митрополит Николай был приветлив, обходителен, ласков. "Дорогой, дорогая" - "С праздником, милый" - "До свидания, дорогие братья и сестры". Два столь различные человека, как Алексий и Николай, конечно, не могли нравиться друг другу и по-настоящему любить друг друга: они и не любили, а последние годы буквально не переваривали друг друга. И прошли весь жизненный путь вместе, не расставаясь ни на миг, на протяжении 40 лет. И вошли в историю Церкви рядом: невозможно говорить об одном и не говорить о другом.

Если народ уважал епископа Алексия (Симанского), то епископа Николая обожал: толпы поклонниц (реже - поклонников) ходили за ним из храма в храм, ловили каждое слово, упивались его красноречием, восхищались его добротой, ласковостью, любезностью. Впрочем, люди знающие его ближе, сталкивающиеся с ним по делам, восхищались им уже гораздо меньше. Они знали, что с каким бы делом к нему ни обратись, он пообещает все на свете, расцелует, обнимет и... попросит прийти недели через три. Недели через три повторится та же история: вас попросят зайти через месяц. Потом еще через месяц и, как в периодической дроби, до бесконечности.

Что было удивительно у владыки — это необыкновенное умение держать себя в руках. Ласковость и теплота давались ему нелегко, потому что по характеру он был отнюдь не ласковый человек. Но культура и долголетняя тренировка сдерживали его раздражительность. Иногда вдруг сорвется в алтаре резкое "дурак!" на иподиакона, и тут же усилие (на лице видна игра мускулов), опять спокойствие, умиление, ангельская безмятежность...".

Второе свидетельство принадлежит председателю Совета по делам Русской Православной Церкви Г.Г. Карпову: "Очень самолюбив и тщеславен. Алчный на деньги и подарки, хитрый и замкнутый, иногда лгун. Взаимоотношения патриарха Алексия и Николая внешне нормальны, фактически же они друг друга ненавидят. Патриарх справедливо считает его двуличным, способным ради восхваления на любую интригу внутри патриархии. Не любят его другие митрополиты и вообще архиереи. Используя оказываемое ему внимание (участие в союзных и международных конференциях в защиту мира) и свои ораторские способности, Николай в церковной печати занимается усиленной рекламой с целью показать себя большим общественным деятелем". Об этих же качествах писал в своих воспоминаниях священноисповедник Михаил Чельцов, знавший Николая еще в 20-е годы.

Его облик обрисовал в своих воспоминаниях неоднократно встречавшийся с ним умный и тонкий психолог архиепископ Брюссельский Василий (Кривошеин). Он же описал похороны митрополита Николая, умершего в больнице 13 декабря 1961 года: "На нашего теперешнего Экзарха, митрополита Антония (Блюма), тогда епископа Сергиевского, присутствовавшего на похоронах митрополита Николая, похороны эти, быстрота, с которой происходило отпевание, речь патриарха и вся обстановка в Лавре, где происходили похороны, произвели тяжелое впечатление. Его также поразило несочувственное, иногда даже враждебное отношение к покойному со стороны собравшихся на похороны архиереев и духовенства. Никто не сказал о нем доброго слова. Даже если допустить здесь некоторое приспособленчество к обстановке, несомненно, что митрополит Николай не был популярен среди своих собратий, особенно архиереев. Его не любили за его недоступность, нежелание поддерживать человеческие отношения. Особенно не любил он, когда обращались его старые друзья. "С тех пор, как я стал архиереем, я порвал все личные отношения", - говорил он. Рассказывают, что он сохранял отношения только со своим братом, который жил в Ленинграде и скрывал, что его брат – митрополит. Говорят, что митрополит Николай каждую неделю говорил с ним по телефону из Москвы".

После таких характеристик, казалось бы (С.А. Сурков безусловно был знаком с ними еще до начала работы), трудно было приступать к работе над биографией митрополита Николая. А если прибавить к этому его славословия Сталину, датируемые еще 1944 годом, то вообще можно было потерять интерес к этой личности: "В нашем вожде верующие вместе со всей страной знают величайшего из людей, каких рождала наша страна, соединившего в своём лице все качества упомянутых выше наших русских богатырей и великих полководцев прошлого; видят воплощение всего лучшего и светлого, что составляет священное духовное наследство русского народа, завещанное предками: в нём неразрывно сочетались в единый образ пламенная любовь к Родине и народу, глубочайшая мудрость, сила мужественного, непоколебимого духа и отеческое сердце. Как в военном вожде, в нём слилось гениальное военное мастерство с крепчайшей волей к победе… Имя Иосифа Виссарионовича Сталина, окружённое величайшей любовью всех народов нашей страны, — знамя славы, процветания, величия нашей Родины".

Тем не менее, исследователь взялся за эту нелегкую работу и выполнил ее, удачно проскользнув между Сцилой панегирической историографии и Харибдой повального очернительства сергианских иерархов. Поражает талант историка, его тонкий подход к столь, казалось бы, скользким темам, как, например, письмо епископа Николая из тюрьмы вождю обновленцев протоиерею Александру Введенскому, которому он предлагает свои услуги. Его тогда не осудили епископы, вместе с ним томившиеся в заключении. Почему же мы, живущие сегодня в совершенно других условиях, когда нас не принуждают публично отрекаться от Христа, должны осуждать епископа в его минутной слабости?

Конечно, на Николая, как и на многих его собратьев, оказал сильнейшее влияние митрополит Сергий (Страгородский). Особенно его поразила известная встреча со Сталиным в сентябре 1943 года, участником которой был и Николай. Словно темная завеса спала с глаз сподвижников и они узрели "нечеловеческую" мудрость митрополита Сергия. Тогда казалось, что эпоха страшных гонений позади, а Сталин явился перед ними новым Константином.

Хрущевские гонения опровергли эти заблуждения. Большевики оставались богоборцами, и временный союз с РПЦ МП был только тактической уловкой. Хрущев по указке Суслова решил воплотить в жизнь богоборческие заветы Ленина, Сталина и Троцкого. Именно в этот период произошел трагический надлом в сознании митрополита Николая. Иллюзия симфонического существования богоборческого государства с Церковью рассеялась, перечеркнув все его старания, всю ту ложь, которую он так тщательно выстраивал в течение десятилетий и в которую сам успел поверить. Мученики и исповедники, выжившие во времена сталинских гонений, негативно относились ко всей плеяде "сергианских" епископов. Пройденные испытания закалили их, и они не соблазнились временной передышкой. Митрополит Сергий (Страгородский) и его церковная политика оставалась для них неприемлемой ложью. Поэтому хрущевские гонения они восприняли как закономерное продолжение большевистской политики.

Монография С.А. Суркова очень важна для сегодняшнего церковного сознания. Прежде всего, потому, что нынешняя иерархия РПЦ МП инерционно и неуклонно вновь падает в объятия государства, которое лишь слегка изменило свою суть. Не произошло покаяния в страшных грехах большевиков. До сих пор не преданы земле сотни тысяч безвинных страдальцев, брошенных в вечную мерзлоту. Не осмыслен сам феномен "сергианства", как попытки посредством лжи сохранить церковную структуру. Не разрешен вопрос – что ценнее: заветы Христа или церковная вертикаль власти?

Церковь на протяжении двух тысячелетий не раз проходила через гонения. Но всякий раз выживала. Выжила она и среди небывалых большевистских гонений. Но выжила не благодаря человеческой мудрости или гибкой тактике епископата, а благодаря Христу.

В заключение несколько слов о недостатках книги Сергея Суркова. Он подробно рассматривает вопрос о пресловутом интервью митрополита Сергия (Страгородского) в 1930 году. К счастью, существует исследование кандидата исторических наук Игоря Курляндского "Наш ответ Римскому Папе. Как тт. Сталин, Ярославский и Молотов в 1930 году писали "интервью" митрополита Сергия и его Синода" ("Политический журнал", 22 апреля 2008). Опираясь на документы Архива президента РФ, Курляндский убедительно доказывает, что на самом деле текст интервью писал Молотов при участии Ярославского. Правил его Сталин, а самого интервью как такового не было. Ни отечественным, ни иностранным журналистам. И митрополит Сергий не почел нужным или возможным отмежеваться от него. Не буду касаться мелких огрехов, которые неизбежно присущи столь объемному исследованию. Хотя отмечу, что в 1945 году на аэродроме в Лондоне митрополита Николая вряд ли мог встречать вместе с другими эмигрантами Н.А. Струве, которому в это время было 14 лет и он жил во Франции. Скорее всего, речь могла идти о Глебе Петровиче Струве, который приходился дядей Н.А. Струве.

Еще раз подчеркну, что появление столь солидного исследования – безусловно, важное событие в нашей затхлой, полной свар и сведения счетов православной церковной жизни. Прекрасно, что процесс осмысления отечественными историками сложных и трагических путей РПЦ в ХХ веке продолжается.

Сергей Бычков,

для "Портала-Credo.Ru"